Добрый день, господин Гоген!

Шолом-Алейхем, Аркадий!
Все-таки хорошо, что есть неожиданные знакомства, дружбы, связи. Хорошо, что верность этим личным отношениям может не зависеть ни от какой конъюнктуры, может оказаться выше смут и склок...
Судьбе было угодно поселить меня на одной лестничной площадке с мудрым стариком — А. Б. Азархом. Он писал какую-то ерунду для заработка и замечательные пьесы — в стол. Он опекал «молодых», и среди их имен «Аркадий» — слышалось чаще, любезнее, с восхищением. Мы познакомились.
Дружба с Азархом привела меня в подвал Профкома драматургов, где в совершенно неприспособленном для занятий искусством помещении царил театр Георгия Соколова. Из груды предложенных мне для постановки пьес, я сразу ухватился за «Гогена», ухватился, скорее всего, именно по причине личного знакомства с автором.
Театр был, конечно, Соколова: артисты, нравы, темперамент, стиль — все было его. В этом бурно живущем клубке Любовей, дружб, драм мы с Аркадием оказались поначалу чужаками. Потом работа переплела, перепутала все. Поэтому и спектакль получился как бы общий. Артисты придумывали реплики, Ставицкий тащил из дома мебель... Все делалось неистово и бескорыстно. Пьеса, собственно, и была об этих людях — талантливых, голодных, жадных на настоящее творчество, которое — ущербное и покалеченное — яростно пробивалось сквозь брежневско-анд-роповскую эпоху. Отчаянный прорыв таланта, постигшего физическую невозможность участия в одной, пусть даже вожделенной, выставке с палачом,— тогда «Гоген», этому прорыву посвященный, казался нам верхом смелости. А еще в пьесе были роли, и артисты играли их с наслаждением...
А потом зашумела Москва вокруг премьеры «Улица Шолом-Алейхема, 40». Кто-то радостно возвещал: «Наконец-то». Кто-то горячо возмущался, что объезжающие в Израиль молодые люди представлены в пьесе с самых что ни на есть «советских» позиций и спешил объявить автора «продавшимся». Ну а известный сорт «патриотов» плевался просто потому, что «про евреев». А между тем героиня в исполнении замечательной Риммы Быковой была прекрасна, зритель следил за ней, затаив дыхание, и мало кто вспоминал о том, что роль написал драматург Ставицкий. И вдруг — совсем неожиданный успех в Японии. Японцев спрашивали: «У вас что, тоже есть еврейский вопрос? Или проблемы с эмиграцией?» «Да нет,— отвечали японцы,— но ведь в пьесе такой потрясающий образ матери!» Им, японцам, оказалось виднее! Аркадий писал не о тех, кто уезжает,— о драме тех, кто остается. Вновь, как это случилось.с «Обыкновенными атомщиками», где задолго до Чернобыля он предсказал грядущую катастрофу, Ставицкий лет на десять забежал вперед. Как хорошо, что личное знакомство с автором не допустило меня смешаться с когортой осуждавших, как хорошо, что верность человеческим отношениям оказалась важнее «идеологии».
Да, он писал, порой лукавя, страдая от неизбежных уступок. Но — писал! А что остается делать художнику, обреченному на немоту?! Он изворачивался, как подавляющее большинство из нас, выкручивался, пробиваясь к публикациям. А как хотелось послать подальше и махнуть куда-нибудь... на Таити.
«Гоген» об этом. Ставицкий как бы пробует на ощупь пределы допустимого. Где тот рубеж, отделяющий компромисс от нравственного падения? Именно поэтому Гоген — грешный и жестокий, наивный и коварный, а не Ван-Гог — полусвятой, почти бесплотный, стал его героем. Гоген - это мы все...
Жизнь закручивает новые сюжеты. Встречаемся все реже, больше на похоронах да на митингах. Но все равно остается что-то существенное, что вне времени и пространства. Тянутся из прошлого связующие нити.
Шолом-Алейхем тебе, Аркадий! Добрый день, господин Ставицкий!
Петр Попов
Аркадий Ставицкий
Добрый день, господин Гоген!
Драма и комедия одной судьбы Действующие лица
— непризнанный художник.
— признанный художник.
— его жена.
— натурщица.
— владелец картинной галереи.
— торговец картинами.
— жена Гогена.
Париж, 1890 год.

Действие первое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Опубликовано в рубрике Основное 17.11.2010: .