ПРИНЦИП ВИЗУАЛИЗАЦИИ В ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ

Как хорошо заметил В. В. Бибихин, «Родина слова — это «мир незримый»» (4). Ещё К. С. Аксаков отмечал в словесности, при всём том, что «слово есть воссоздание мира», «освобождение... — в недрах слова — от непосредственной созерцательности» (5). Словесно мы оказываемся приобщены к мирам запредельным, к реалиям метафизическим, по отношению к которым всё зримое может выступать не более, чем символом, молчаливо указу

ющим на то, что безмерно выше его самого... Слово же, как это ци покажется на первый взгляд странным («пустой звук»!), способу вместить в себя размах запредельного. Есть особая акустичес-кая мистика, открывающая посвященным, что без-молвие возникает лишь на фоне про-речённости: зиждительная тишина появляется как зеркальный софио-фон для бесконечного Зова. Обращённого к нам, «окликающего» людей.

В отличие от безмолвия, безотлучно сопутствующего любой оглублённой речи, визуальные формы неотлучно сопровождает немота, покуда их не коснулись мысль и слово, — то есть то, что можно назвать Логосом. Логос несет в себе динамическое начало Бытия, источник жизненного движения космических энергий и форм. В Логосе царит не тождество, но — различие; не талмудическая гаЦо-логика, но — витальная экспрессия; не статуарность выявленной формы, но динамизм неуловимого содержания, божественная молния бытийного смысла (а не только искомого нами смысла космического бытия и герменевтически-релятивного бытия самого смысла). И отмеченная нами зрительная репрессия слуха, приведшая в Новое время к тому, что называется кризисом «логоцентризма», вероятно, подготовлена многовековым ритуальным отвердением речевых поэтических начал, превращением их в застывшие формы и канонические формулы. Близкую глобально-историческую типологию в XIX веке развивал А. С. Хомяков в своих знаменитых «Записках о Всемирной Истории» — те;ксте в некоторых отношениях совершенно уникальном.

Человек, мир, Бог, память, радость и боль далеко не всегда присутствуют видимо, но в области зримого прозреваемы формы следов и энергемы присутствия незримого и самого главного, которое никогда не становится зримо, не только чувственными очами, но и умом, навсегда оставаясь в бездне апофатики. Изображается поверхность — звучит глубина. Она звучит из недр своей метафизической ночи, непрозреваемой потаённости Слова.

Романтическая культура актуализировала радикализацию этих проблем, однако не дала, скажем так, не разрешения, а Исхода — прихода в некое аксиологическое качество. В качестве примера, вполне годятся эстетически продуктивные противоречия антропоцентрической метафизики Шопенгауэра: мир дови-зуален («воля») и одновременно оптичен («представление»). Веды-виды берут здесь верх над останками евангельского культурного опыта, связанного с тем сущностно необратимым торжеством

___оплати над номосом, которое и составляет «соль» христианс-

истины. Аналогичное происходит столетие спустя у Генона, ^„дочитавшего «сентиментальным» спасению и вере некий универсальный метафизический гаозис — видение «третьим глазом». Всё это было движением изнутри романтической культуры в сто-дину реконструкции классических рацио-форм, имеющих, кстати говоря, древнейшие «кушитские» мифоосновы — не было про-дованием романтической интенции до конца... Между тем, согласно ариос°Фии Хомякова, именно индо-иранский древний мир Вишну и Зороастра хранил в своих недрах культурную протоплазму того, что стало земной почвою для небесного семени этики Благодати. Однако, ступени в дом и его пороги не бывают выше и значительнее его интериорности.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66

Опубликовано в рубрике Прочее 11.02.2012: .